^Наверх

марианна муратова причина смерти

Геннадий Карюк работал с Георгием Данелия, Станиславом Говорухиным, Кареном Шахназаровым. Для Муратовой он снял большинство картин: «Долгие проводы», «Чувствительный милиционер», «Увлеченья», «Три и

Вас заинтересует:

миллионщикова вера васильевна причина смерти

Она начала свою трудовую деятельность медсестрой-акушеркой, встречающей первый вздох человека на земле, и закончила её главным врачом московского хосписа, в котором люди испускают последнее дыхание перед неотвратимой смертью. Ей пришлось долго и трудно добиваться открытия этого « не лечебного» заведения, добившись поручительства английской королевы и сделать его образцовым приютом для уходящих душ. Причиной смерти Веры Миллионщиковой стала обширная тромбоэмболия.

Она родилась в 1942 году в  семье железнодорожного служащего и с самого детства знала, что такое сострадание: после окончания войны она видела, как её мать подкармливает голодных рабочих – пленных немцев. С 1966 года Вера работала, после окончания Вильнюсского государственного университета, врачом - акушером. В 1983 году она стала онкорадиологом в Московском рентгенорадиологическом институте. Во время этой работы, она навещала дома выписанных пациентов, пытаясь помочь им и их родным пережить тяжёлые последние дни.

Ко времени знакомства с британским журналистом Виктором Зорзой, пионером движения за создание хосписов по всему миру, она уже была внутренне готова к мысли, что это – её новое призвание. В 1994 году она стала руководителем выездной хосписной службы в столице, а в 1997 – м открыла первый хоспис в Москве. Вера Васильевна с самого начала настояла на том, что хоспис – учреждение, непохожее на больницы и госпитали, куда человек приходит с надеждой на исцеление. В хоспис приходят умирать, поэтому нужно сделать всё, чтобы эта мысль не стала главной для пациентов и обслуживающего персонала.

Она добилась того, чтобы её хоспис был светлым, уютным и вызывал у больных не страх, а чувство надёжности и внимания окружающих к их последним дням: «Умирать страшно… Но надо быть рядом, взять за руку, соприкоснуться, посочувствовать… Вокруг разлита важность момента — кто-то уходит, а ты сопровождаешь его» - так, примерно, должны действовать, по её убеждению, служащие хосписа. И Миллионщикова тщательно выбирала работников в своё заведение, постоянно заботясь не только о достойной оплате их туда, но и о их психологическом равновесии.  Благотворительным фондом «Вера» для нужд хосписов руководит дочь Миллионщиковой – Анна Федермессер.

Она работала бессменным руководителем своего хосписа до последних дней. За 5 лет до смерти у Веры Васильевны нашли саркаидоз – тяжёлое и чреватое на тяжёлые последствия заболевание. Она продолжала работу, беспокоясь о деле всей жизни. Очень не любила обходы, потому что ужасалась благодарности пациентов: «Мне не нравится, когда больные благодарят нас за нашу работу — за то, что у них чистая постель, есть еда и лекарства. До какого унижения должен дойти человек, чтобы благодарить за то, что его помыли и перестелили кровать!» Однако делала обход ежедневно. В 2010 году она скончалась в возрасте 68 лет. Её сосуды были повреждены долгой болезнью – вот почему умерла Вера Миллионщикова .

6 лет назад в Москве скончалась основатель и главный врач Первого московского хосписа Вера Миллионщикова. Она помогала неизлечимо больным людям, создав первый в российской столице хоспис, которым бессменно руководила до конца своей жизни. Предлагаем читателям несколько материалов о Вере Васильевне.

Записала Светлана Рейтер Беременная женщина — это Венера Милосская. И этот остренький животик, и пятна на лице, и глаза телячьи — мне так они нравятся. У наших больных тоже красивые лица — одухотворенные.

Смерть — это всегда страшно. Я до смерти боюсь смерти. Смерть — это таинство, которое осознают все — с самого рождения. Даже ребенок, заходя туда, где лежит покойник, сначала может закричать: «Мама! Мама!», но как увидит мертвого — замолкает. И дело не в том, что он вдруг увидел лица взрослых. Дело в том, что он понимает: таинство должно происходить в тишине.

Не надо активно вмешиваться в процесс умирания — ты уже ничего не исправишь. Но надо быть рядом, взять за руку, соприкоснуться, посочувствовать. Думать о том, что тебе нужно приготовить щи, ты точно не будешь. Вокруг разлита важность момента — кто-то уходит, а ты сопровождаешь его. Говорить необязательно, можно просто тихо сопеть. Главное, чтобы человек чувствовал, что он не один. Потому что одному, говорят, очень страшно. Но наверняка я не могу сказать — не умирала.

Трудно, когда умирают дети. Но привыкаешь и к этому, потому что профессия постоянно напоминает тебе: умирают все.

Живи каждый день, как последний: со всей красотой, полнотой и горем. Даже если хочется поспать, а у тебя много дел, не откладывай на завтра ничего — пусть даже это покупка сумочки или звонок соседке. Надо делать то, от чего покой выльется на твою душу.

Отслеживаю судьбы детей НКВДшников, с которыми училась. Боже, какие страшные судьбы! Кто-то спился, кто-то умер, а кто-то — родил лилипута. Грех родителей просто так не отмолить, без платы — нельзя, и если старшим платить не пришлось, по счетам заплатят потомки.

Я очень рационально трачу свои силы и время. Моя дочь Машка, когда была маленькая, говорила моей подруге: «Марина, не расстраивайся, что мама тебе не звонит. Вот когда будешь умирать, она обязательно к тебе придет».

У меня пожилые друзья, и мы часто говорим о болезнях: как пописал, как покакал. С этого начинается разговор. С возрастом говорить о смерти и болезнях становится нормой. Но с молодыми я не говорю на эту тему и ненавижу, когда во время застолья говорят о хосписе. У людей и так много негатива, хватит с них.

Классический джаз — это очень много для меня. Я даже сказала своим: «Когда умру, пусть на похоронах звучат Дюк Эллингтон и Элла Фицджеральд». А никаких других музык и речей мне не надо.

У меня нет завещания — зачем? Если я умру первая, мой муж все получит. Если он умрет первым, я все получу — и вот тогда уже напишу завещание. Кто первый умрет, того и тапки.

П ять лет назад я заболела саркоидозом и только тогда поняла, что болезнь близкого делает с его родственниками.

Рак — интересная болезнь. Без изъянов. Во время этой болезни вы можете сделать многое. Раньше я думала: хорошо бы уйти быстро, без боли. Но посудите сами: допустим, я поссорилась с дочкой, вышла на улицу и — авария. Как будто я должна быть счастлива. Но что будет с моей дочкой? Как она будет жить? Когда есть такая болезнь, как онкология — многолетняя, многомесячная, и все родственники больного об этом знают,  — жизнь человека сразу меняется. Появляются возможности: повиниться, попрощаться, доцеловать. В такой болезни есть свое достоинство — время. А в мгновенной смерти времени нет, а значит, и нет возможности что-то исправить.

Я считаю, что нашему поколению повезло: мы, наконец, можем покаяться за грехи своих родителей. Я — родственница генерала Краснова по маминой линии. Мама и ее родные жили очень трудно. Деда забрали в 1922-м, но не расстреляли. Он умер в Луганской тюрьме, потому что от него отказалась его старшая дочь — Лиза. Когда дед узнал об этом, он объявил голодовку и умер. Мама рассказала мне об этом только в 1976-м году. Всю жизнь она прожила с ужасом в душе. Да, от отца отреклась не она, но разве это не наш семейный грех? А тетя Лиза, кстати, была чудесная женщина, и в то время она просто не могла поступить иначе.

День победы застал нас в Вильнюсе, где мы жили с 1944 года. Но я его совершенно не помню. Зато помню, как мама кормила пленных немцев. Папа мой, Василий Семенович, был начальником на железной дороге и имел право брать пленных немцев в качестве рабочей силы. Я помню, как в 1947 году они ремонтировали у нас на станции потолок. Мама варила им домашнюю лапшу, а они целовали ей руки. Для меня это был явный знак того, что мама — хорошая. А еще немцы сажали на нашей станции деревья — преимущественно ясени. Какие-то из них выросли с кривыми стволами, и до 1966 года, пока я не переехала в Москву, я ходила мимо этих деревьев и думала: «Вот немцы! Не могли ровно деревья посадить!»

Боже, какая я была дура в школе — активная, противная и омерзительная. Со стыдом вспоминаю, как хотела выгнать из комсомола двух девок — самых красивых. Рая Должникова и Людка Гражданская были рано созревшие девочки, подкрашивались, ходили на танцы, носили челки. А мне челку носить не разрешали. Помню, я устроила собрание, требуя исключить Раю и Люду из комсомола. Меня тогда никто не понял. Со мной случилась истерика, и я потеряла сознание. Но я не завидовала им. Просто я была — эталон, а они, как мне казалось, нет. Райка Должникова вообще форму с вырезом носила: чуть-чуть наклонится вперед — и сиськи видны.

По каким заповедям жить — коммунистическим, евангелическим или каким хотите еще — не важно. Главное — жить любя.

Однажды врач из женской колонии приехал к нам за вещами и лекарствами. А потом звонит мне с благодарностью: «Вера Васильевна, приезжайте к нам! У нас тут так хорошо!» — «Нет,  — отвечаю,  — лучше вы к нам, у нас тоже неплохо». Потрясающий, если вдуматься, разговор — главного врача хосписа и главного врача женской колонии.

Я не люблю обходы. Мне не нравится, когда больные благодарят нас за нашу работу — за то, что у них чистая постель, есть еда и лекарства. До какого унижения должен дойти человек, чтобы благодарить за то, что его помыли и перестелили кровать!

Никогда не ищите благодарности от того, кому что-то дали. Благодарность придет с другой стороны. Мое глубокое убеждение состоит в том, что добро должно идти куда-то, а приходить — отовсюду.

Я не святая. Просто делаю то, что мне нравится. А так, я очень плохой человек: злая и достаточно циничная. И я не кокетничаю. А святые тоже делали то, что им нравилось. Иначе невозможно.

У меня было три собаки, и все — дворняги. Мы — плохие хозяева: наши собаки были очень умными, но, старея, попадали под машины. Все три собаки так и погибли. Они были очень свободолюбивыми: с поводком ходить не хотели, а мы никогда не настаивали.

Я люблю собирать грибы и знаю, где гриб растет. У меня на них нюх, как у свиньи. Когда я иду за грибами, то точно знаю, что соберу 15-16 белых и пару подосиновиков. Другие грибы меня не интересуют. Я мужу своему говорю: «Видишь березку? Иди, и без шести белых не приходи». Он приходит с пятью, и тогда я возвращаюсь туда и нахожу еще один.

Я все время руковожу. Я очень люблю властвовать и очень авторитарна. Девчонки говорят: «Маме помогать — хуже нет». Я сижу в комнате и командую: «Так, это — в шкаф, это — в мойку». Иногда мне, конечно, хочется прикусить язык, но дочки говорят, что

Я хочу рассказать вам, как мне сейчас трудно с вами работать. Мне, которая создала этот хоспис и все, что его наполняет: от заповедей до их исполнения, до персонала, то есть всех вас.

Мне 68 лет, я болею, болею хроническим заболеванием, которое трудно лечится. Мне очень трудно дается осознание того, что я не прежняя: не могу слазить на чердак и выйти на крышу, не могу взбежать или стремглав спуститься с лестницы, не могу неожиданно нагрянуть в любое время суток в хоспис, не могу сделать обход, чтобы показать вам, у кого из больных неудобно для него стоит тумбочка, что лежит больной неудобно, что конъюнктивит у него, стоматит, что кожа сухая и нужно не только его долить*, но и два-три раза в день обработать кожу кремом для тела, которого нет в карманах халата каждого из вас, что вы забываете причесывать больных по утрам и в течение дня и что небритый мужчина — ваша промашка.

Что вот здесь надо снять некротические массы с пролежня больше, а что здесь лапарацентез* или торакоцентез* делать еще рано, что вот это выслушиваемое ослабленное дыхание в нижних отделах — это завтра пневмония, и надо срочно длительно (весь день) поворачивать больного, делать с ним дыхательную гимнастику; что необработанные ногти на руках и ногах — это ваша лень, что запах от тела — это не от болезни и старости, а от того, что вы не помыли больного; что сидящий рядом родственник пациента не используется вами как помощник, вы не смогли занять его трудом полезным, и т.д.

На выездной службе — я не иду на контрольный визит, не отзваниваю родственникам. Я рефлексирую, я физически не могу этого сделать и по возрасту, и по болезни. И выходит, что в работе меня видели ну 10—12 человек из персонала, а все позже пришедшие должны или верить «старикам» на слово про былую Веру, или думать, что она просто «карась-идеалист», которая на конференциях только читает морали. Справедливо? Нет. Потому что среди вас есть достаточно людей, которые все это знают, но все ждут, что я стану прежней. Не стану. У меня другой этап жизни.

Я не могу гореть — это противоестественно. Я могу светить мягким долгим светом, зная, что у меня в хосписе есть ученики, помощники. И когда мои помощники осознают это, как, кажется, осознаю я, хоспис останется на должной высоте. А если не осознают — придут люди, которые не верят словам, неподкрепленным делами, — и хоспис преобразится: персонал будет все циничнее, лицемернее, лживее, корыстнее. Ну какое-то время еще поживет по инерции на былой репутации и… кончится.

Этого не должно произойти. Ничто в хосписе не должно кануть в Лету, уйти в никуда. Вы должны понять, что моя роль теперь иная — я должна быть, а вы должны нести. Любовь и добро. Что все, что сделано в хосписе, — не слова, это действие, дело. И дело должно продолжаться. Продолжаться естественно, искренне, с любовью, дружелюбно, с пониманием того, что все там будем и что в служении больному — наше будущее. Как мы с ними, так и с нами будет. Я приношу вам глубокую благодарность за радость сотрудничества, приношу всем, с кем работаю десятилетие или чуть меньше. Я приношу свои извинения тем, которые не видели меня в работе раньше, а слышат только обращенные слова, неподкрепляемые делом. Я хочу, чтобы вы на работу ходили с удовольствием, какой бы тяжелой она ни была. Я хочу, чтобы с работы ушли все те (надеюсь, что их нет или их ничтожно мало), кто не верит хосписным заповедям и у кого слова расходятся с делом, кто циничен и считает, что все провозглашаемое мною в хосписе — пустые слова.

Я верю, что все, сказанное мною сегодня, не воспринимается вами как прощание или, не дай Бог, принятие моего поражения. Я верю, что все, мною сказанное, — призыв к действию, к тому, чтобы в хоспис никогда не входили незваные гости — ложь, цинизм, лицемерие.

*Нюта (Анна Федермессер) –младшая дочь Веры Миллионщиковой, президент Фонда помощи хосписам «Вера» *лапароцентез — удаление жидкости из брюшной полости. *торакоцентез — удаление жидкости из плевральной полости

Хоспис – не дом смерти, а достойная жизнь до конца

– В Англии. Баронесса Сесилия Сандерс уже в зрелом возрасте пришла работать в госпиталь, где вплотную столкнулась с проблемой онкологических больных. Страдания одного из пациентов тронули ее так глубоко, что она занялась этой проблемой всерьез и в 1967 году организовала хоспис. (Сегодня баронессе Сандерс 88 или 89 лет, она до сих пор преподает, несет идею хосписов в мир). Затем появились хосписы в Америке, в других странах. А когда началась перестройка, англичанин Виктор Зорза приехал с идеей хосписов в Россию.

– По-моему, в 1989 году в журнале «Октябрь» была напечатана повесть его и его жены Розмари «Я умираю счастливой» с предисловием Дмитрия Сергеевича Лихачева?

– Да, это был отрывок из книги, которая вышла чуть позже. Виктор был выходцем из России, украинским евреем. В 1971 году его дочь Джейн заболела меланомой и через год, в 26 лет, умерла в хосписе. Узнав перед смертью, что ее отец родом из нашей страны (он всю жизнь это скрывал), она завещала ему строить хосписы в Индии и России. Когда появилась возможность, он выполнил ее завещание.

– Я действительно начинала свою врачебную практику в акушерстве – сначала гинекологом, потом анестезиологом, но в 1983 году пришла в онкологию.

– Всe было гораздо прозаичней. Я перешла в онкологию, чтобы раньше выйти на пенсию. Но человек предполагает…

Столкнувшись с безнадежными онкологическими больными, поняла, что не могу их оставить. Ведь государство их бросало на произвол судьбы. При безнадежном диагнозе пациента выписывали с формулировкой «лечиться по месту жительства», то есть не лечиться никак. В принципе эти больные неинтересны врачам. Врачи настроены на победу. По их представлениям, лечить человека стоит только ради выздоровления. О смерти даже думать неприлично.

– Конечно. Смерть всегда замалчивали. По статистике у нас даже в онкологических клиниках смертность 0, 2 %. Абсурд! Ради этой ложной статистики и «выкидывали» безнадежных больных домой. Помочь этим людям могут только хосписы.

Но еще ничего не зная о хосписах, я сама ездила к своим бывшим пациентам, старалась помогать им до последнего вздоха. Делала это, естественно, в свободное от основной работы время, очень уставала. В 1991 году собралась на пенсию, но промыслительно познакомилась с Виктором. Так до сих пор работаю и вряд ли когда-нибудь уйду.

– Только государство. Хоспис построен на деньги Правительства Москвы при участии Департамента здравоохранения города Москвы.

– Да, 8 лет мы были единственными. Но сегодня их уже четыре, а на днях откроем пятый – в Южном округе. В ближайшее время в каждом административном округе столицы будут хосписы. Мы обслуживаем Центральный округ.

– У нас по-прежнему работает выездная служба, которая сегодня обслуживает 130 больных. В стационаре проживает 30 человек.

– Нет, не можем. У нас 30 коек. Обстановка хосписа должна быть приближена к домашней, а это невозможно сделать при большем количестве стационарных мест.

– У нас есть одноместные и четырехместные палаты. Это оптимальный вариант. Кто-то предпочитает проживать свою болезнь в одиночестве (как правило – дети и молодые люди), и его, естественно, помещаем в отдельную палату. Люди пожилые, наоборот, чаще стремятся к общению. Для избежания психологической несовместимости или, напротив, излишней привязанности соседей друг к другу (когда смерть одного может травмировать другого настолько, что сократит ему жизнь) нужны не двух – и не трех -, а именно четырехместные палаты.

– Вы преувеличиваете возможности умирающего человека. В основном эти люди сосредоточены на внутренних переживаниях. У нас хорошая библиотека, одна художница безвозмездно учит желающих рисовать,   в хосписе регулярно проходят концерты. Мы стараемся давать пациентам положительные эмоции, но только по их желанию. Ничего нельзя навязывать человеку, тем более безнадежно больному.

– Не вписывается, однако в последние годы многие публицисты твердят о гуманности эвтаназии. Они не могут не знать, что эвтаназия применялась в гитлеровской Германии, и все равно не краснея ратуют за нее.

– Средства массовой информации могут сделать всe что угодно. Могут зомбировать людей так, что они станут сторонниками эвтаназии. Но только теоретически. Когда кого-то эта проблема коснется лично, никто не захочет, чтобы ему «помогли» уйти из жизни. Это противно человеческому естеству. Жажда жизни – самый сильный человеческий инстинкт. Об этической стороне я уже не говорю. Человек не хозяин своей жизни.

– У нас есть домовая часовня Живоначальной Троицы. По вторникам и четвергам там служит отец Христофор Хилл из Андреевского монастыря.

– Нельзя, у нас не конфессиональное учреждение. Мы всех пациентов при поступлении информируем, что есть часовня и в такие-то дни приходит священник. Но отец Христофор не будет беседовать с больным против его воли.

– У нас в основном работает молодежь. Это связано с моим интересом к молодым людям, с желанием научить их добру.

– Но вы наверняка спрашиваете, почему они хотят работать в хосписе, и некоторые говорят, что хотят так послужить Богу?

– Кардинально. Раньше я вообще не думала о смерти; то ли по молодости, то ли из-за суетности.  А теперь… Прежде всего изменилось отношение к жизни. Когда на работе постоянно сталкиваешься со смертью, жизнь становится созерцательней. Утром просыпаешься – слава Богу, день прошел, ложишься спать, тоже слава Богу.

– Почему хосписы появились только в XX веке? Существенно выросло количество онкологических заболеваний?

– Дело не в росте заболеваний, а в развитии медицины. Врачи научились диагностировать болезни на более ранней стадии. А вообще хосписы – порождение цивилизации.  Цивилизация приводит к разрыву отношений между людьми, в том числе и между близкими родственниками. Хосписы – результат этого разрыва. Конечно, в бедных странах к этому добавляется невмешательство государства в помощь страждущим.

На  Западе хоспис – дом смерти. В Англии, например, больного кладут в хоспис дней за 6 дней  до смерти. Кладут умирать, потому что люди не хотят видеть смерть дома. У них к смерти техногенное отношение. Умирает родственник – быстренько в хоспис, потом скорее кремировать и «продолжаем жить».

У нас по-другому. К нам многие поступают на ранней стадии, потом выписываются, через неопределенное время некоторые вновь попадают к нам. Первая заповедь нашего хосписа (всего их 16) гласит: “Хоспис – не дом смерти. Это достойная жизнь до конца. Мы работаем с живыми людьми. Только они умирают раньше нас”.

– Конечно, это же русские хосписы. Нельзя привить чужестранную модель где угодно. Англичане предлагали нам ехать к ним учиться, но я сказала: “Нет, дорогие, приезжайте вы к нам, учитесь у нас. У нас другая почва, другие люди, другие лекарства”. Впоследствии они были нам признательны, хотя им и пришлось вернуться лет на 50-60 назад – о зеленке они знали только по рассказам родителей.

Правда, в таких мегаполисах, как Москва и Петербург, встречается и западное отношение людей к хоспису как к дому смерти. В наших заповедях прописана работа с родственниками, и мы прикладываем все силы, чтобы улучшить, изменить их отношения, когда это бывает необходимо. Бывает, папа умирает, а дочке некогда его навестить – у нее курсы. Говорим девушке не прямо, но смысл таков: “Какие курсы? Папа у тебя один? Так посиди с ним, поухаживай, возьми за руку и скажи: “Папа, я тебя люблю!” (когда последний раз говорила?)”. В наших хосписах тепла много больше. Человеческого тепла. В этом специфика российских хосписов.

– Я считаю, что должен. Ведь никто не знает, кому дается испытание тяжелой болезнью – самому больному или его родственникам? Часто бывает, что страдания одного человека изменяют в лучшую сторону другого. Например, смертельная болезнь матери не только заставила сына чаще навещать ее, но и открыла ему глаза на его беспутную жизнь. Поэтому мы работаем с родственниками не только для того, чтобы помочь им пережить горе, но часто и для того, чтобы вернуть их родителям, напомнить, что и они, молодые, не вечны.

– Часто. Первые 60 часов новички работают у нас безвозмездно (мы только кормим их обедами и даем деньги на проезд), поэтому случайных людей на работу не принимаем. Но работа в хосписе – тяжелый, изнурительный труд. Он часто оказывается не по силам и очень хорошим юношам и девушкам, которые, на мой взгляд, могут прекрасно работать в любом другом учреждении. Так что расстаемся с ними не из-за их человеческих качеств, а потому, что этот крест им не по силам. Но и те, кому по силам, выдерживают у нас не больше двух лет. И мы не вправе ни удерживать людей, ни обижаться на них – человеческие силы ограничены. Я благодарна всем, кто трудился у нас в эти годы. И очень рада, что между сотрудниками хосписа было сыграно 12 свадеб.

– Совсем недостаточно. Врачи не хотят работать в хосписе, им здесь неинтересно. Я же вам говорила, что врачи настроены только на победу.

– Нет. Но как сказать современному студенту-медику, что он будет не вылечивать людей, а только лечить симптомы? Для этого нужно особое состояние души. Среди наших врачей один – очень пожилой человек, остальных сюда привели их жизненные перипетии, они нашли себя в хосписе. Это индивидуальный путь. В наше время в медицинских институтах появился курс биоэтики, затрагивающий эти проблемы.

– Вы считаете, что курс биоэтики сможет изменить психологию студентов, или более глубокое понимание жизни придет только с возрастом?

– Наверное, ничто не сможет заменить жизненный опыт. Но без курса биоэтики этот опыт может растянуться на долгие годы и быть более трагичным.

– Оно вообще бездуховно. Курсы биоэтики – первые ростки. Если они окрепнут, что-то изменится. Пока же у молодых врачей часто нет никаких идеалов.

– А ведь врач – не профессия, а призвание, его труд – не работа, а служение. Служение Богу. И будущее России не в последнюю очередь зависит от духовности врачей?

– О будущем России пророчить не решусь, но будущее нашей медицины кажется мне мрачным. Хотела бы ошибаться.

– В основном. Но есть и в селах. Один под Ярославлем (а в самом Ярославле есть еще два хосписа) и один в Башкирии.

– Думаю, что даже на 10 % не удовлетворена. В России проживает 150 миллионов человек, ежегодно примерно у двухсот двадцати тысяч обнаруживают рак четвертой степени. Вот и считайте, сколько нужно хосписов. Конечно, надо учитывать онкологическую ситуацию в конкретном районе. А для этого нужна честная медицинская статистика.

– В хосписе нужно всe, что нужно дома: книги, аудио- и видеокассеты и предметы гигиены. Люди у нас живут нормальной жизнью.

– У нас постоянно проходят концерты. Но они больше нужны персоналу. Больным тоже, но меньше. Как правило, из 30 пациентов 8-12 человек присутствуют на концерте. Мы всегда рады приезду артистов и музыкантов.

– Вера Васильевна, большинство читателей Интернета – молодежь. Что бы вы хотели пожелать молодым людям?

– Я всегда спрашиваю студентов Ирины Васильевны Силуяновой, когда они последний раз целовали маму или обнимали бабушку? Это нужно всем. Уходя из дома, поцелуйте, обнимите всех родственников; “и каждый раз навек прощайтесь…”. Не передавайте зло. Вас толкнули в метро – не сердитесь, простите этого человека, у него, видимо, большие неприятности. Поступайте с людьми так, как хотите, чтобы поступали с вами. Вы можете работать в хосписе, в детском учреждении, в банке, но, пожалуйста, оставайтесь людьми.

Молодые люди, которые ходят в первый московский хоспис добровольными помощниками, помогают ухаживать, приглашать священ­ника, просили, чтобы Вы сказали для них два слова, благословение им прислали…

Я, может быть, прав или не прав, но мне кажется, что болезнь и страдание нам даны от Бога для того, чтобы нам освободиться от такой привязанности к жизни, которая нам не дала бы возможности глядеть в будущее. Если бы все было так совершенно, то отойти от этого совершенства у нас не хватило бы духа. А то “совершенство”, какое у нас есть на земле, так далеко от той полноты, которую мы можем получить в Боге. И мне кажется, что людям, которые болеют долго, надо помочь в двух вещах. Во-первых, в том, о чем я только что сказал: подумать о том, что меня Бог сейчас освобождает от плена, дает мне возможность не привязываться к жизни, которая так мучительна, болезненна, и глядеть в другую сторону, в сторону, где больше не будет ни боли, ни страдания, ни страха, и где распахнется дверь и я окажусь перед лицом Самого Спасителя Христа, Который Сам через все это прошел, Который вошел доброй волей Своей в жизнь, где царствует и смерть, и страдание, и потеря Бога, и Который вернулся в нее, как бы взяв на Себя всю нашу человеческую природу и смертность — путем смерти, как бы нам сказав: это единственный путь, который вас высвобождает из всего того, что вас делает пленниками, рабами. Это одно.

А второе, что мне кажется очень важно, — это то, что когда мы тяжело болеем или идем к смерти, люди вокруг нас о нас заботятся, и часто болеющий человек как бы болеет душой о том, что он стал обузой для других. Вот в этом болеющего человека надо разубедить. Он не стал обузой. Он дал каким-то людям счастье возможностью проявить свою любовь, свою человечность, быть спутником через последний период жизни в вечность для человека. Мне кажется, это очень важно, потому что часто болящие именно мучаются тем, что они обузой стали. Их надо научить тому, что пока они были здоровы, крепки, они заботились о других, помогали им, не обязательно в болезни, просто в жизни; и теперь они могут от этих людей получить ту любовь, которую они посеяли в их душах, и дать им возможность показать свою любовь и свою благодарность. Когда мы отказываемся во время болезни от помощи других, мы их лишаем величайшего счастья — долюбить нас до конца. Это не обязательно наши родные. Это всякий человек, который отзывается на нас.

Я думаю, что если тот, кто заботится об умирающем, мог бы воспринимать то, что происходит с ним, просто сидеть рядом с ним и не вносить ничего самому, а только быть самому прозрачным, безмолвным, как можно более глубоким, то он, вероятно, увидел бы, как этот человек сначала слеп к вечности, как бы закрыт от вечности своей плотью, своей телесностью, своей человечностью. Постепенно это делается более прозрачным, и он начинает видеть другой мир. Сначала, я думаю, темный мир, а затем вдруг свет вечности. Я это раз пережил с одним человеком, со старушкой, с которой меня просили сидеть, пока она умирает. Было так явственно, что сначала она отчалила от временной, телесной, общественной жизни (она очень была погружена в общественную жизнь. Ей было 98 лет, и она из глубин своей постели занималась своими коммерческими предприятиями). А потом постепенно это отошло, и вдруг она увидела темный мир, бесовский мир. И в этот мир вошел свет Божий, и весь этот бесовский мир разлетелся, и она вошла в вечность. Я этого не могу забыть. Я тогда был молод, был студентом медицинского факультета первого или второго курса, и это у меня осталось.

Поэтому те молодые люди, которые ухаживают за больными, кроме того, что они дают больному возможность с благодарностью и открытостью принимать любовь, которая им дается — это очень важно — могут с ними сидеть в момент, когда больной уже не может никаким образом им сказать о том, что он сейчас видит или чувствует, но знать, что сейчас совершается переход: я с ним буду в это время, во время перехода.

21 декабря в Москве на 69-м году жизни скончалась главный врач Первого московского хосписа Вера Миллионщикова, одна из основательниц хосписного движения в России. Созданный Миллионщиковой 16 лет назад хоспис стал первым в столице и вторым в России медицинским учреждением, предназначенным для оказания паллиативной помощи пациентам с неизлечимыми онкологическими заболеваниями.

Вера Васильевна Миллионщикова родилась 6 октября 1943 года в городе Ртищево Саратовской области в семье железнодорожного служащего. В 1944 году семья переехала в только что освобожденный Вильнюс. Мать Миллионщиковой была родственницей белого генерала Краснова, ее дед, арестованный за контрреволюционную деятельность в начале 20-х, умер в советской тюрьме.

В 1966 году Вера Миллионщикова окончила медицинский факультет Вильнюсского государственного университета им. Капсукаса, устроилась на работу в Москве. С 1966 по 1982 год она работала в Московском институте акушерства и гинекологии, сначала акушером-гинекологом, потом – анестезиологом.

"Я всегда считала, что у меня только одно достоинство – я была хорошей женой. Была – до того, как стала заниматься хосписом. И тогда нашей семье пришлось сложно... Дома меня ждали дети и муж, а я несла туда проблемы. Сегодня я учу своих подчиненных оставлять работу здесь". // Из

Онкологией Миллионщикова занялась в 1983 году, устроившись врачом-онкорадиологом в Московский рентгенорадиологический институт. По ее собственному признанию, к смене специальности ее подтолкнули сугубо бытовые соображения: хотелось выйти на пенсию вместе с мужем, а онкологам, за вредность, пенсия полагалась раньше. Миллионщикова собиралась на заслуженный отдых в 49 лет, еще в 1991 году, но жизнь сложилась иначе: она продолжала работать с онкобольными до конца своих дней.

"Столкнувшись с безнадежными онкологическими больными, я поняла, что не могу их оставить. Ведь государство их бросало на произвол судьбы. При безнадежном диагнозе пациента выписывали с формулировкой "лечиться по месту жительства", то есть не лечиться никак", - вспоминала она. Вряд ли стоит уточнять, что значит смерть от рака без медицинского ухода и обезболивающих. Врач Миллионщикова стала навещать выписанных домой пациентов, приносила лекарства, рассказывала близким, как облегчить последние дни и минуты умирающего.

Так продолжалось несколько лет, до знакомства с зачинателем хосписного движения в России – британским журналистом, специалистом по бывшему СССР Виктором Зорзой. Выполняя волю умершей от рака дочери, Зорза посвятил жизнь созданию хосписов по всему миру. На момент встречи с Миллионщиковой ему удалось открыть первый в постсоветской России хоспис в Лахте (район Санкт-Петербурга).

Все началось, конечно, с Виктора Зорзы. Еврейский мальчик. Родился в Польше. Советская оккупация. Потом — немецкая. Холокост. Семья гибнет. Виктор бежит. Попадает в Россию. Здесь его, подростка, первым делом ссылают в Сибирь. Убегает и из спецпоселения. Скитается, просит милостыню. Война, 1942 год, Куйбышев: приходит к Илье Эренбургу — в лохмотьях, на ногах — калоши из автомобильных шин. Почему — Эренбург? Любит его роман «Хулио Хуренито». Эренбург устраивает Виктора в польскую эскадрилью, которая вскоре оказывается в Англии. // Из

Переговоры с чиновниками об открытии хосписа в Москве заняли еще несколько лет. Помогло добытое Зорзой письмо Маргарет Тэтчер на имя Юрия Лужкова. После этого новое начинание для России получило всемерную поддержку московских властей. Хоспис был создан на деньги московского правительства. В 1994 году в Москве заработала выездная хосписная служба под руководством Миллионщиковой, в 1997 году хоспис получил стационар на 30 коек в бывшем здании дома ребенка на улице Доватора.

Первый московский хоспис, созданный Миллионщиковой и Зорзой, в течение 8 лет оставался единственным подобным медицинским учреждением в Москве. Медицинская, социальная и психологическая помощь для пациентов и их родственников с самого начала была бесплатной. Никаких денег от пациентов не принимается, добровольные взносы родственники могут перечислить только по истечении 40 дней после кончины пациента. Пожертвований меньше, зато все они – осознанные, поясняла Миллионщикова.

В хосписе Миллионщиковой работают всего несколько врачей и медсестер: помимо ухода за 30 стационарными больными, на них лежит выездная помощь приблизительно полутора сотням пациентов, получающим помощь на дому. Медработникам помогают несколько десятков добровольцев. Они готовят еду, занимаются уборкой, работают в саду, развозят еду тем, кто получает уход на дому. Наиболее опытные допускаются к уходу за пациентами. Чтобы стать добровольцем, необходимо пройти тщательный отбор, отработать 60 часов без зарплаты. Пригодными к работе с неизлечимо больными оказываются далеко не все. Как говорила Миллионщикова, хоспису нужны люди, готовые помогать, не рассчитывая на благодарность. "Служите боли, служите страданию", - так сформулировала Миллионщикова главную цель добровольцев в одном из интервью.

Первый московский хоспис является учреждением Московского департамента здравоохранения. Средства, выделяемые столичными властями, составляют около 80 процентов бюджета медицинского учреждения. Остальные 20 процентов составляют пожертвования.

"Рак — интересная болезнь. Без изъянов. Во время этой болезни вы можете сделать многое. Раньше я думала: хорошо бы уйти быстро, без боли. Но посудите сами: допустим, я поссорилась с дочкой, вышла на улицу и — авария. Как будто я должна быть счастлива. Но что будет с моей дочкой? Как она будет жить? Когда есть такая болезнь, как онкология — многолетняя, многомесячная, и все родственники больного об этом знают, — жизнь человека сразу меняется. Появляются возможности: повиниться, попрощаться, доцеловать. В такой болезни есть свое достоинство — время. А в мгновенной смерти времени нет, а значит, и нет возможности что-то исправить". // Из

В 2006 году для сбора пожертвований на нужды хосписа был создан фонд "Вера", который возглавила дочь Веры Миллионщиковой Анна Федермессер. Сама Миллионщикова считала историю создания фонда "довольно комичной". Вот в чем заключалась эта "комичность". В конце 90-х Миллионщиковой поставили ошибочный диагноз, практически приговорили к смерти. "На семейном совете мы решали что сделать, чтобы дело не пропало. Так появился фонд "Вера"… А потом выяснилось, что с диагнозом врачи ошиблись", - вспоминала главврач Первого московского хосписа.

И все же, в последние годы Вере Миллионщиковой действительно пришлось бороться с тяжелым хроническим заболеванием - саркоидозом. Несмотря на болезнь, она продолжала руководить хосписом, бороться за развитие хосписного движения. В своих бесчисленных интервью она говорила о том, что нескольких десятков хосписов, созданных на сегодняшний день в России, явно недостаточно для страны с населением в 140 миллионов человек. Между тем, общество, в котором достойная смерть является исключением, а не правилом, скорее всего не имеет будущего.

Главврач московского хосписа, более 20 лет проработавшая с безнадежными пациентами, не уставала повторять, что помощь умирающему возвышает и облагораживает того, кто эту помощь оказывает. Подвижническая работа этой женщины была нужна не только уходящим в мир иной, но и всем нам – живущим.

Прощание с Верой Васильевной состоится в четверг, 23 декабря, с 10-00 до 12-00 в ритуальном зале ЦКБ (ул. Маршала Тимошенко, д. 25, м. Крылатское).

  • В Москве завершился Российский национальный конгресс «Человек и лекарство», на котором обсуждались проблемы, касающиеся лечения различных заболеваний. Не обошли стороной и проблему терапии псориаза. О том, что такое псориаз, почему он возникает и как эффективно лечить бляшковидный псориаз и псориатический артрит, мы побеседовали с Александром Юрьевичем Блиевым, к.м.н., медицинс

  • Евгений Ксензенко побеседовал с профессором Крисом Наттингом о радиотерапии, лечении опухолей головы и шеи, а также о том, нужно ли отказываться от бекона.

  • В преддверии новогодних каникул «Мед Новости» выяснили у диетолога и врача восстановительной медицины, как уберечься от последствий праздничных застолий для здоровья и что делать, если они все-таки наступили.

  • Одной из главных проблем современной мировой медицины стала множественная лекарственная устойчивость болезнетворных микробов. Для сдерживания ее распространения крайне важна точная микробиологическая диагностика. О том, какие диагностические средства есть в арсенале современной микробиологии и как их правильно применять, «Мед Новостям» рассказали два эксперта в этой области.

  • Что женщине нужно сделать перед ЭКО? Как вообще следует готовиться к беременности? Какие системы, кроме репродуктивной, влияют на успех зачатия и течения беременности? На эти и другие вопросы «Мед Новостям» ответил доктор медицинских наук, профессор кафедры акушерства и гинекологии №1 МГМУ им. Сеченова Владимир Зуев.

  • Нередко россияне в случае проблем со здоровьем или для проведения профилактических обследований обращаются к зарубежным специалистам. Почему так происходит, и в чем заключаются преимущества лечения, скажем, в Швейцарии?

  • Ответы кардиолога и терапевта Александра Арутюнова на вопросы читателей «Мед Новостей» об артериальном давлении. Можно ли бороться с гипертонией без медикаментов? Опасны ли препараты, снижающие давление? Как предотвратить скачки давления?

  • В России активно внедряются методы ядерной медицины: диагностику онкологических заболеваний методом ПЭТ/КТ центры ядерной медицины «ПЭТ-Технолоджи» проводят уже в пяти регионах, на очереди еще 11. О специфике внедрения метода в России мы поговорили с Павлом Головиным, врачом рентгенологом, заместителем генерального директора компании по медицине.

  • В 2015 году в России зарегистрирована первая схема лечения вирусного гепатита С , не содержащая интерферонов. Разработка этих препаратов уже признана мировой медициной прорывом в терапии инфекции. О том, почему проблема ВГС так важна, какие возможности открывает новая терапия и как достичь успеха в лечении, рассказала гепатолог Белла Леонидовна Лурье.

  • Интервью с главным врачом клиники Long Life, специализирующейся на лечении кожных заболеваний по методу Джона Пегано, — семейным врачом и физиотерапевтом, кандидатом медицинских наук Сергеем Виноградовым о псориазе, экземе, поллинозе и их связи с кишечной проницаемостью.

  • Умерла Вера Васильевна Миллионщикова, главный врач Первого московского хосписа. В 2007 году она отвечала на вопрос нашего корреспондента

    — Боюсь ли я сама смерти? Наверное, боюсь. Скорее боюсь, чем не боюсь. Придет — узнаю. Это точно. Вот меня приговорили к смерти в прошлом году. И когда сказали, что диагноз ошибочный, я подумала: как это, я уже приготовилась, что же, начинать все сначала? Думаю, что боюсь. Уверена, что боюсь. Но узнаю об этом, когда начну страдать. Ведь чего мы боимся? В смерти — неизвестного, а перед смертью — страданий. Ведь мы чего всегда просим? Если смерти, то мгновенной. Кошмар какой-то. Просим мгновенной смерти, просим неподготовленности полной! Хотим оставить всех близких в шоке.

    Бороться со страхом — таких больших задач хоспис на себя не берет. Для того чтобы бороться со страхами, у нас очень мало времени. Люди больше всего боятся одиночества. Одиночество людям нужно или нет? Я лично считаю, что нужно. А большинство людей его не переносят… Я, может быть, тоже перед смертью его не буду переносить. Но главное — людям не хватает любви. Вот что хоспис дает — это чувство защищенности любовью. Мы пытаемся приблизить родственников, друзей, наладить контакты, чтобы люди, с которыми человек прожил жизнь, показали, как они его любят. Люди боятся боли. Болевой синдром не снимается в домашних условиях. Мы спрашиваем больного: что вас больше всего в данной ситуации волнует? Он отвечает: «Боль нестерпимая… умереть хочу». Мы боль снимаем — он улыбается, он передвигается, он может повернуться в постели. Одна наша больная говорила, что ей духовник не разрешает обезболиваться. И мне пришлось дойти до начальства этого духовника, и мне сказали, что он не прав. Мы эту женщину вернули к жизни, она несколько лет спала сидя, а мы ее приучили к кровати. Она у нас даже играла на фортепиано.

    Вот сейчас у нас умер больной… Так случилось, что он должен был умереть от голода. Мы предложили ему операцию, гастростомию, чтобы он питался через трубочку в желудке. Он так изголодался, умирать от голода трудно… И когда эта стома была наложена, он не мог говорить, весь в трубках, он показывал знаками — большой палец кверху: вот какая жизнь сейчас — я ем! Меня иногда спрашивают, что делать, умирает родственник, а у нас в городе нет хосписа? Конечно, хоспис сам не построишь. Но можно поднять всех на ноги, друзей, знакомых, не постесняться прийти к соседям: «Вам же не трудно, вот ключ под ковриком, вот вам ключ, придите, помогите, вот пеленки лежат. Вы с ним двенадцать лет жили через стенку, не знали, как его зовут. Его зовут Коля, придите к нему, посмотрите просто, чтоб он лежал сухой, с каждым может такое случиться…» Не бояться делать добро, не бояться любить.

    См. также другие материаылы о Вере Васильевне и Первом московском хосписе Жизнь среди потерь Смерть — это тот кустарник в котором стоим мы все Хоспис — что это такое?

  • Первый зампред комитета Совета Федерации по конституционному законодательству Елена Мизулина прокомментировала ситуацию с шестилетним ребенком, погибшим под колесами автомобиля в подмосковном городе Железнодорожный. В крови мальчика якобы было обнаружено 2, 7 промилле алкоголя, что примерно равняется бутылке водки, выпитой взрослым мужчиной.

    Анастасия Власова
  • В городе Павлоград Днепропетровской области следователи Генеральной прокуратуры Украины совместно с украинскими полицейскими в пятницу, 16 июня, задержали подозреваемых в причастности к убийству бывшего депутата Госдумы России от КПРФ Дениса Вороненкова. В настоящее время задержанных доставляют в полицейские участки для проведения дальнейших следственных действий.

    Дмитрий Музалевский
  • Банк России по итогам заседания совета директоров сообщил о снижении ключевой ставки на 0, 25 процентного пункта, до 9 процентов годовых. Таким образом регулятор уже в третий раз за год принял решение о смягчении денежно-кредитной политики.

    Анастасия Власова
  • Пресс-секретарь президента Дмитрий Песков прокомментировал ситуацию с критическими вопросами, которые граждане страны присылали по SMS во время прямой линии. Тексты вопросов выводились на экран и, судя по всему, не проходили предварительный отбор и редактуру.

    Лиза Дубровская
  • От «прямых линий» президента России всегда ждут либо сенсаций, либо ответов на ключевые вопросы общества. В четверг ждали совсем другого: разъяснения, пойдет Путин сам на выборы 18 марта будущего года, или пошлет другого? Но вопрос на эту тему был задан не в лоб, а слегка криво, таким же невразумительным получился и ответ. Нам лишь приходится угадывать, что имел в виду Владимир Владимирович, говоря о преемнике, которого выберет страна.

    Михаил Зубов
  • Сотрудница телеканала «Дождь» Анна Монгайт рассказала в фейсбуке о том, как в московском аэропорту столкнулась с требованием выездной визы для нанятой ее семьей няни-гражданки Грузии. Информацию о том, что иностранцам с видом на жительство в РФ теперь нужен подобный документ, подтвердил правозащитник Бахром Исмаилов.

    Алексей Обухов
  • Специалисты, представляющие Научно-технический университет Китая, заявили, что им удалось осуществить квантовую телепортацию на расстояние, превышающее 1 200 километром. При этом были задействованы два искусственных спутника на земной орбите и три наземных научных станции.

    Дмитрий Ерусалимский
  • Фото и видео дня

    все карикатуры
  • все регионы

    Я никогда не сотру ее номер из своего телефона. Я не смогу удалить ни один файл со словом «Вера». У меня их — четыре. Интервью для журнала «Эксперт». Интервью для журнала «Большой город». Два интервью — для Esquire .

    Вера, вашим детям не придется отвечать за ваши грехи. Потому что, Вера, у вас их просто не было. И никакой священник меня в этом не переубедит. Я им, священникам, просто не поверю. Так, как верила — вам.

    Мне, если честно, не очень понятно - подходит ли этот пост для Сплетника. Но почему-то хочется, чтобы он здесь был. Как память. Очень светлая память. Некролог из Российской газеты от Зои Ершок Из журнала Большой город, декабрь 2009Правила жизни из Esquire, декабрь 2010

    Оставьте свой голос:

    Новости моды Звездные дети Звездные пары Звездные дети

    Блоги являются специальным разделом сайта SPLETNIK.RU и предназначены для публикации пользователями своих материалов и организации дискуссий на их основе при условии соблюдения условий Пользовательского соглашения

    В моей биографии есть красивая вещь: я начинала с акушерства, а закончила хосписом. И мне это нравится. Я сама, когда этот факт осознала, подумала: «Ни хрена себе!»

    Беременная женщина — это Венера Милосская. И этот остренький животик, и пятна на лице, и глаза телячьи — мне так они нравятся. У наших больных тоже красивые лица — одухотворенные.

    Смерть — это всегда страшно. Я до смерти боюсь смерти. Смерть — это таинство, которое осознают все — с самого рождения. Даже ребенок, заходя туда, где лежит покойник, сначала может закричать: «Мама! Мама!», но как увидит мертвого — замолкает. И дело не в том, что он вдруг увидел лица взрослых. Дело в том, что он понимает: таинство должно происходить в тишине.

    Не надо активно вмешиваться в процесс умирания — ты уже ничего не исправишь. Но надо быть рядом, взять за руку, соприкоснуться, посочувствовать. Думать о том, что тебе нужно приготовить щи, ты точно не будешь. Вокруг разлита важность момента — кто-то уходит, а ты сопровождаешь его. Говорить необязательно, можно просто тихо сопеть. Главное, чтобы человек чувствовал, что он не один. Потому что одному, говорят, очень страшно. Но наверняка я не могу сказать — не умирала.

    Трудно, когда умирают дети. Но привыкаешь и к этому, потому что профессия постоянно напоминает тебе: умирают все.

    Живи каждый день, как последний: со всей красотой, полнотой и горем. Даже если хочется поспать, а у тебя много дел, не откладывай на завтра ничего — пусть даже это покупка сумочки или звонок соседке. Надо делать то, от чего покой выльется на твою душу.

    Отслеживаю судьбы детей НКВДшников, с которыми училась. Боже, какие страшные судьбы! Кто-то спился, кто-то умер, а кто-то — родил лилипута. Грех родителей просто так не отмолить, без платы — нельзя, и если старшим платить не пришлось, по счетам заплатят потомки.

    Я очень рационально трачу свои силы и время. Моя дочь Машка, когда была маленькая, говорила моей подруге: «Марина, не расстраивайся, что мама тебе не звонит. Вот когда будешь умирать, она обязательно к тебе придет».

    У меня пожилые друзья, и мы часто говорим о болезнях: как пописал, как покакал. С этого начинается разговор. С возрастом говорить о смерти и болезнях становится нормой. Но с молодыми я не говорю на эту тему и ненавижу, когда во время застолья говорят о хосписе. У людей и так много негатива, хватит с них.

    Классический джаз  — это очень много для меня. Я даже сказала своим: «Когда умру, пусть на похоронах звучат Дюк Эллингтон и Элла Фицджеральд». А никаких других музык и речей мне не надо.

    У меня нет завещания   — зачем? Если я умру первая, мой муж все получит. Если он умрет первым, я все получу — и вот тогда уже напишу завещание. Кто первый умрет, того и тапки.

    Пять лет назад я заболела саркоидозом и только тогда поняла, что болезнь близкого делает с его родственниками.

    Рак — интересная болезнь. Без изъянов. Во время этой болезни вы можете сделать многое. Раньше я думала: хорошо бы уйти быстро, без боли. Но посудите сами: допустим, я поссорилась с дочкой, вышла на улицу и — авария. Как будто я должна быть счастлива. Но что будет с моей дочкой? Как она будет жить? Когда есть такая болезнь, как онкология — многолетняя, многомесячная, и все родственники больного об этом знают,  — жизнь человека сразу меняется. Появляются возможности: повиниться, попрощаться, доцеловать. В такой болезни есть свое достоинство — время. А в мгновенной смерти времени нет, а значит, и нет возможности что-то исправить.

    Я считаю, что нашему поколению повезло: мы, наконец, можем покаяться за грехи своих родителей. Я — родственница генерала Краснова по маминой линии. Мама и ее родные жили очень трудно. Деда забрали в 1922-м, но не расстреляли. Он умер в Луганской тюрьме, потому что от него отказалась его старшая дочь — Лиза. Когда дед узнал об этом, он объявил голодовку и умер. Мама рассказала мне об этом только в 1976-м году. Всю жизнь она прожила с ужасом в душе. Да, от отца отреклась не она, но разве это не наш семейный грех? А тетя Лиза, кстати, была чудесная женщина, и в то время она просто не могла поступить иначе.

    День победы застал нас в Вильнюсе, где мы жили с 1944 года. Но я его совершенно не помню. Зато помню, как мама кормила пленных немцев. Папа мой, Василий Семенович, был начальником на железной дороге и имел право брать пленных немцев в качестве рабочей силы. Я помню, как в 1947 году они ремонтировали у нас на станции потолок. Мама варила им домашнюю лапшу, а они целовали ей руки. Для меня это был явный знак того, что мама — хорошая. А еще немцы сажали на нашей станции деревья — преимущественно ясени. Какие-то из них выросли с кривыми стволами, и до 1966 года, пока я не переехала в Москву, я ходила мимо этих деревьев и думала: «Вот немцы! Не могли ровно деревья посадить!»

    Боже, какая я была дура в школе — активная, противная и омерзительная. Со стыдом вспоминаю, как хотела выгнать из комсомола двух девок — самых красивых. Рая Должникова и Людка Гражданская были рано созревшие девочки, подкрашивались, ходили на танцы, носили челки. А мне челку носить не разрешали. Помню, я устроила собрание, требуя исключить Раю и Люду из комсомола. Меня тогда никто не понял. Со мной случилась истерика, и я потеряла сознание. Но я не завидовала им. Просто я была — эталон, а они, как мне казалось, нет. Райка Должникова вообще форму с вырезом носила: чуть-чуть наклонится вперед — и сиськи видны.

    По каким заповедям жить  — коммунистическим, евангелическим или каким хотите еще — не важно. Главное — жить любя.

    Однажды врач из женской колонии приехал к нам за вещами и лекарствами. А потом звонит мне с благодарностью: «Вера Васильевна, приезжайте к нам! У нас тут так хорошо!» — «Нет,  — отвечаю,  — лучше вы к нам, у нас тоже неплохо». Потрясающий, если вдуматься, разговор — главного врача хосписа и главного врача женской колонии.

    Я не люблю обходы. Мне не нравится, когда больные благодарят нас за нашу работу — за то, что у них чистая постель, есть еда и лекарства. До какого унижения должен дойти человек, чтобы благодарить за то, что его помыли и перестелили кровать!

    Никогда не ищите благодарности от того, кому что-то дали. Благодарность придет с другой стороны. Мое глубокое убеждение состоит в том, что добро должно идти куда-то, а приходить — отовсюду.

    Я не святая. Просто делаю то, что мне нравится. А так, я очень плохой человек: злая и достаточно циничная. И я не кокетничаю. А святые тоже делали то, что им нравилось. Иначе невозможно.

    У меня было три собаки, и все — дворняги. Мы — плохие хозяева: наши собаки были очень умными, но, старея, попадали под машины. Все три собаки так и погибли. Они были очень свободолюбивыми: с поводком ходить не хотели, а мы никогда не настаивали.

    Я люблю собирать грибы и знаю, где гриб растет. У меня на них нюх, как у свиньи. Когда я иду за грибами, то точно знаю, что соберу 15-16 белых и пару подосиновиков. Другие грибы меня не интересуют. Я мужу своему говорю: «Видишь березку? Иди, и без шести белых не приходи». Он приходит с пятью, и тогда я возвращаюсь туда и нахожу еще один.

    Я все время руковожу. Я очень люблю властвовать и очень авторитарна. Девчонки говорят: «Маме помогать — хуже нет». Я сижу в комнате и командую: «Так, это — в шкаф, это — в мойку». Иногда мне, конечно, хочется прикусить язык, но дочки говорят, что